88 лет одержимости

Музыкант, эксцентрик, гений, безумец, новатор и — да, так его тоже называли — достопримечательность Санкт‑Петербурга. Олег Каравайчук выступал в Эрмитаже, писал музыку для картин киностудии «Ленфильм» и поражал людей своей детской непосредственностью вкупе с энциклопедическими знаниями…
Что же за личность скрывалась за длинными волосами, ниспадающими из‑под неизменного берета, за эпатажными перформансами, странными интервью и спорными фактами биографии?

На самом деле, чтобы понять, кто такой Олег Каравайчук, надо не так уж много. Нужно лишь посмотреть — теперь, к сожалению, только в записи — как он играет. Да, это тот самый случай, когда «кто» раскрывается через «как». Когда человек неотделим от своей одержимости.

К роялю стремительно выходит музыкант — маленький и хрупкий, словно фарфоровая статуэтка. Он садится к инструменту, начинает играть, и всё вокруг исчезает. Остаётся лишь мелодия. Она льётся, замирает, вздрагивает, бежит. Только самый подкованный слушатель сумеет уловить, что в композиции переплетаются Вагнер, Прокофьев, Шопен, Гайдн и Каравайчук. Это волшебно. Это мощно. И только одна деталь может смутить публику — на голову музыканта надета наволочка…

Пожалуй, наволочка стала самым узнаваемым атрибутом выступлений Олега Каравайчука. А ведь были ещё танцы со шваброй. И песни, похожие на шаманские подвывания. И игра на рояле в положении лёжа… Однако всё это меркнет на фоне главного. Музыка — вот что важно. Она затмевает все чудачества. И объясняет их.

Наволочка — всего лишь подручное средство, чтобы полностью сосредоточиться на игре и ни на что не отвлекаться. Странные песнопения — оттого, что в голове слишком много мелодий и они просятся наружу. Весь эпатаж — не эпатаж вовсе, а образ жизни художника и отчасти проверка для окружающих: а вы‑то живые или как? Не разучились ещё улыбаться, грустить, думать? Отличать важное от второстепенного и глубокое от поверхностного?

Олег Каравайчук начал писать музыку в раннем детстве, как Вольфганг Моцарт, и прожил 88 лет, как Чарли Чаплин. Как ни удивительно, и с тем, и с другим у Каравайчука было немало общего. Вундеркинд и виртуоз, он часто примерял на себя роль шута при королевском дворе — дразнил, веселил, а нередко и раздражал окружающих.

Все, кто планировал устроить выступление Каравайчука, знали, на какой риск идут. В его духе было не прийти на собственный концерт. Или прийти и отказаться играть. Если же музыканта получалось убедить, то начиналось волшебство — он буквально околдовывал зрителей своей музыкой. «Присядьте к роялю, попробуйте поиграть, если не понравится — уйдёте», — говорили ему организаторы. Это была действенная уловка. Каравайчуку просто не могло «не понравиться», он мыслил иными категориями. Ноты рождались. Мелодия просилась в мир. И он, словно медиум на спиритическом сеансе, впускал в себя неземную сущность — музыку. Впускал, чтобы позволить ей говорить с людьми, звучать в пространстве и обретать форму — через него. «За меня ангелы работают, а я ничего не делаю», — говорил Каравайчук.

«Публика под гением подразумевает сумасшедшего или хулигана типа Есенина. Обязательно ищет какую‑то патологию. Фрейд научил всех искать патологические причины гениальности. Вот все хотят обнаружить ненормальные причины моей игры: то ли он сумасброд, то ли сумасшедший, раз у него наволочка на голове. Публика одурачена. Публика не понимает, что гений — это самый здоровый человек. У него самая здоровая кровь и самая здоровая психика».

Не от мира сего. Вот характеристика, которой чаще всего награждали музыканта: иногда с пренебрежением, но в основном — с пониманием. С пониманием того, что такие люди нужны миру. Мечтатели, блаженные, одержимые…

Если влюбиться, то в Екатерину II. Если мыслить, то как Гоголь. Если беседовать, то с Бахом — разумеется, на языке музыки. Кажется, Каравайчук предпочитал реальной жизни — вымышленную. Уходил от действительности в искусство. Это не совсем так: просто он не отделял одно от другого. Его искусство было способом жить, а жизнь напоминала произведение искусства. Доказательством тому служит множество мифов, окружавших личность Каравайчука.

Дарил ли ему Иосиф Сталин белый рояль? Был ли у него роман с Натальей Кучинской, звездой советской гимнастики? Намеревалась ли обезумевшая поклонница сжечь его дом в Комарово? Легенды и реальность переплетались, словно в импровизациях Каравайчука. Музыкант никогда не развеивал домыслов о себе — просто не видел смысла лишать людей удовольствия от занятий мифотворчеством.

А вот что точно не было мифом: его игра на рояле, принадлежавшем Николаю II, прямо в сердце Санкт‑Петербурга — в Эрмитаже. И выступление на рассвете в Петропавловской крепости. И музыка, написанная к более чем 150 фильмам.

Да, Каравайчук был известен задолго до своих экстравагантных концертов — как композитор, умеющий создавать ту самую мелодию для каждого фильма, с которым работал. На киностудии Каравайчук бросал на пол кусок сырого мяса, чтобы затем внедрить этот звук в свою композицию. Он клал в рояль валенки, убирая лишнюю акустику. Музыканты под его руководством принимали немыслимые гимнастические позы, чтобы добиться нужного звучания. А ещё Каравайчук, по собственному признанию, никогда не читал сценариев. «Смотрю прямо материал — и по нему пишу. Но чаще — просто по глазам режиссёра», — признавался музыкант.

Его методы, какими бы спорными они ни были, работали. «Два капитана» Владимира Венгерова, «Монолог» Ильи Авербаха, «Короткие встречи» и «Долгие проводы» Киры Муратовой — все эти и многие другие киноленты невозможно представить без музыки Олега Каравайчука. Она не просто украсила их. Она добавила ещё один уровень к восприятию всего, что происходит на экране, и стала той самой частью айсберга, которая не видна на поверхности, но ощущается сердцем.

Каравайчук задумывался и о своём кино. Не художественном и не документальном, а концептуальном. Он представлял: его дача в Комарово, пустые стулья, рояль. Музыкант играет, а на экран позади него проецируются кадры из лучших картин актёров, ушедших слишком рано. Смоктуновский, Высоцкий, Шукшин… И кажется, что они вот‑вот придут, сядут на стулья и будут слушать. А может, они в самом деле приходят. «На моей даче светло и чисто, и они сидят. И забыто, что они умерли».

Олега Каравайчука причисляли к авангарду, но, как всякий настоящий художник, он жил и творил вне направлений. Впрочем, его всё‑таки можно отнести к некоему течению — не течению даже, а целому океану: петербургской культуре. Рождённый в Киеве и проведший годы войны в Ташкенте, музыкант не раз говорил, что именно в Петербурге стал самим собой. В другом городе он был бы другим человеком. Без него город тоже был бы иным.

Материалы
по теме